?

Log in

No account? Create an account
 
 
07 March 2003 @ 02:53 am
Сложно и подробно - обо мне.  
Михаил Вайскопф - самое подробное явление в русской критике. Спасибо ему:)

Михаил Вайскопф

ЛИЦОМ НА ЮГ

Демьян Кудрявцев. Практика русского стиха. М.: Независимая газета, 2002. 148 с.

Книжка издана весьма изящно и, в числе прочих своих достоинств, выказывает юмористическое дарование составителя. Нагляднее всего оно сказалось в самом соотношении двух сопроводительных текстов, обрамляющих сборник. В первом Андрей Вознесенский приписывает мыслям Д. Кудрявцева космополитизм в лучшем виде, а заодно хвалит его за акмеистическую сдержанность, лаконизм и целомудрие: «везде стих экономичен, экранен и силуэтен» – с чем можно только согласиться. Зато в конце Эдуард Лимонов превозносит автора уже за то, что поэзия этого «еврейского мальчика, укрывшегося за русским именем» (насколько мне известно, Кудрявцев – вовсе не псевдоним), излучает «страсть, ярость, готовность умереть за понюх табаку. Демьян Кудрявцев рожден экстремистом, как все поэты <…> Перед вами – меморандум души искреннего стихотворца, не думающего о хлебе насущном, и потому блаженного». Вот такое расхождение в оценках. Думаю, превосходный организатор крупного бизнеса Д. Кудрявцев немало повеселился, прочтя этот «меморандум души» шильонского узника, зачислившего его в антикапиталистические дервиши. Тем не менее, столкновение столь полярных оценок может служить иллюстрацией к тому балансирующему, неустойчивому положению, которое облюбовал для себя поэт Кудрявцев. Ибо основной нерв и пафос его книги – это неукорененность, скитальчество, беспочвенность, исповедуемые сознательно. Речь идет не об отвлеченных идеологических принципах, а о чисто житейском выборе, в котором судьба автора, вероятно, пришла в соответствие с какой-то внутренней его предрасположенностью. Географическое пространство поэзии Кудрявцева – бывшего ленинградца, иерусалимца и москвича – скоординировано по нескольким осям, важнейшие из которых – Иерусалим – Москва, Иерусалим – Петербург, а теперь, быть может, Иерусалим – Лондон. Без всякого вызова и надрыва (ему вообще несвойственного) автор относится ко всем этим городам с равной приязнью – или, скорее, со стоическим приятием. Один из постоянных мотивов книги – пустота: пусты город, море, небо. И, если и есть патетика, то прежде всего патетика сиротства:

Какого поля дома языка
мы были дети?
никакого


В эту пустотную зону одновременно втягиваются иудаизм и христианство. Уже во вводном стихотворении сборника еврейская суббота-невеста отождествлена с христианским воскресением, поданным под псевдонимом «реанимации»; путь на юг, в Израиль, сменяется возвращением на север, и наоборот. Более того – обессмыслены все четыре стороны света: это лишь стены планетарного узилища или ориентиры для бесцельных наркотических трипов-скитаний – и лирический герой Кудрявцева смотрит на себя как бы извне, «посмертно»:


Русскую как цифра богоматерь
мендельсон выводит на крыльцо
если географии не хватит
мне пожалуйста тогда на юг лицом

<…>

я свою субботнюю девицу
в белых скатертях реанимаций
доведу до моря удивиться
и верну обратно обниматься

между четырех сторон квадрата
между не найдут и не догонят
между двух приемов препарата
медленно. Сложив ладони.


Это «сложив ладони» становится погребальным рефреном книжки. Последующие стихи – «Речитативы» – завершаются соответствующей строкой о покойнике, лежащем на столе. Свою жену лирический герой называет «вдовой», свою голову – «мертвой», а в одном из стихотворений – «Фабулы и сюжет» – даже изображает собственное надгробие. Словом, тема посмертной ретроспекции пронизывает всю книгу:

Был долго жив.
<…>
Где жили мы.
<…>
Когда я вымру, кончусь, отойду.
<…>
Я проживаю в городе, которого нету на карте.
<…>
Я был тоже не вечен.
<…>
у каменных стен родного
ушедшего на покой
я правлю собою к новым
усохшей рукой.


Аналогом этого потустороннего, или, вернее, внебытийного скитальчества становится у Кудрявцева образ утопленника (нередкий, впрочем, и у некоторых других представителей русско-израильской поэзии):
</i>
Так просто умереть в Стамбуле на дне канала.
<…>
Я обитатель будущего дна.
<…>
Жили в Иерусалиме и черная рыба плыла над нами тогда одними.
<…>
Когда мы сгинем оба на дне реки.
<…>
Мертвая вода может обернуться Мертвым морем как метафорой Израиля:
<…>
Мы шли среди пустынь вдоль Неживого
черневшего водой
</i>
Но во всем этом цикле, где переселение в Израиль отождествлено с неудавшимся паломничеством в Святую землю, нет ни обид, ни претензий, ни пафоса – лишь печально-ироническая гримаса озадаченности. Предметом ее становится сам зазор между не схваченными еще словом реалиями страны, ее зыбкой экзистенцией и сгущенно-утрированной литературностью прежней родины. И хотя Земля Обетованная – сказочная страна, страна чародеев, в ней нет никакой достоевскости и бесноватости:

В земле чародеев слеза ребенка – не более чем слеза –
<…>
Земля чародеев, куда я так рвался, –
не более чем земля

Собственный образ он чаще всего преподносит в облике дыма – заменившего пар как универсальную метафору души:

Ты смотрела на ледяное
висевшее надо мною
оно
отражало дым

У Кудрявцева дым этот белый, как все, что связано у него со смертью. Ее наркотический подвид – «белая дурь».
Коль скоро в тусклом приглушенном пространстве все контрасты и антиномии смыты, аннигилированы, развертывается нескончаемая череда сплошных тождеств, тавтологий, зеркальных подобий. И для того чтобы выбраться из хоровода соответствий, герой выходит из самого себя:

Теперь пропишем по живому
то есть от третьего лица

он потому не видел сына
что тот был копией отца

она была верна другому
и лишь тому что все знакомы

не виделось конца.

Такое вычленение третьего, главенствующего элемента, разрушающего тождество, вообще очень характерно для всей поэтической манеры Кудрявцева. Его любимые тропы – каламбуры (иногда макаронические), эллипсы, метонимии. Своей настойчивой шарадностью, даже закодированностью, они порой напоминают условности скальдов. Вот хотя бы такой пример:

Мой город каменной Слюны Господней
– прочерк –

На деле «прочерк» тут лингвистический, ибо для расшифровки первой строки необходим материал, взятый из четырех языков. Давайте разберемся, что происходит. Каменный город – конечно, Петербург (довольно частая метафора Кудрявцева, канонизированная, впрочем, традицией): ведь «петрос» – по-гречески камень, скала. (Я намеренно оставляю в стороне дополнительные авторские коннотации – Иерусалим или, допустим, Берлин Ходасевича.) Слюна на иврите, хорошо памятном Кудрявцеву, – рок. А по-английски rock – это скала. Метонимия, описав каламбурную кривую, возвращается к самой себе. Другой пример:

Нам три без четверти
пора менять посты
я в это время вкалывал в предплечье
ничто не лечит так как в Междуречье
растущие огнем кусты

Вводная строка содержит римскую реминисценцию: подразумевается ночная третья вигилия, третья стража, когда меняли посты. «Вкалывал в предплечье» – имеется в виду не лекарство, а нечто другое. Столь же двусмысленно, конечно, и Междуречье. Огненные кусты – это и ночные костры, и разрывы гранат, и, наконец, тот библейский пылающий куст, в котором Господь открылся Моисею.
Иногда Кудрявцев увлекается простым переносом значений – и тогда бой часов, отдающийся в перепонках, или пульсация крови отзываются в таких строках:

время вставшее на часах
перепонным боем

Ср. также:

пьешь ли мертвую из-под крана
на хер надо последних лет
переводишь строку корана
на пернатый язык газет

Как видим, в первой строке склеены две идиомы: «пить мертвую» и «мертвая вода», а в последней – «птичий язык» конспиративно заменен несколько более изысканным «пернатым».
Как в скальдических кеннингах, любой предмет может выступать под сложной метонимической маской:

птичьи крысы смеялись нам отряхиваясь с потолка

«Птичьи крысы» – это псевдоним летучих мышей, нетопырей. А в другом стихотворении появляется «волчьего мяса конь», пожаловавший, несомненно, прямо из сказки, где коня обзывают «волчьим мясом».
Мертвое море может называться «дохлым морем», вдоль которого «египтяне сидят в лаптях» – ибо в этих неожиданных «лаптях» фонетически спрятано египетское божество Птах (правда, у египтян действительно была зимняя обувь, которая, например, В. Розанову напомнила русские лапти). Кстати, таких внутренних рифм или семантически нагруженных аллитераций у Кудрявцева немало: «Где каждый звук удвоен воем» (двойной «вой» адекватен самому смыслу фразы); «не осталось и чувства такта / так-то меня обучали музыке» (отметим заодно двуличие слова «такт»); «где птица-дура петь забыла / за упокой / на кой ты мне сдалась на милость / одной рукой?» (а «птица-дура», видимо, потому, что штык – молодец).
Стоит, пожалуй, привести любопытный пример того, как в обе стороны глядит у Кудрявцева омонимия:

А ты напомни мне
как вертится строка
у языка
не взятого живым на стороне

Понятно, что «язык» – это, на военном жаргоне, информатор, вражеский солдат, захваченный разведчиками; но одновременно это и тот – русский – язык, который автор благополучно сохранил «на стороне» – в Израиле. Еще один макаронический ход:

чайник пел
– в подмандатном доме –
песню пяти часов

Тут кодируется пресловутое английское чаепитие – файв-о-клок (приуроченное к подмандатному времени – периоду британского мандатного правления в Стране Израиля). Иногда предметом каламбура становятся обычные идиомы или пословицы, порой обрывочные, как, по сути, и вся поэзия Кудрявцева, избегающая резких и декларативных завершений (ср. «не длиннее волоса жизнь моя»; «дурная голова ногам покоя» – на этом строка и обрывается).
За лаконизмом автора кроются весьма изощренные семантические структуры. Хотя бы такая – из «Старинных военных песен»:

царю герою богу соколу
мы разрешаемся убитыми
и снова трупами беременны
а времени в обрез

но имени нам не произнести высокого

Первая из процитированных строк отсылает к «Интернационалу» («не бог, не царь и не герой»), с присовокуплением египетского бога-сокола. А «времени в обрез» – скрытая цитата из Апокалипсиса: «и клялся Живущим во веки веков <…> что времени уже не будет» (10:6). «Живущий во веки веков» – это обозначение Бога, того самого, Имя которого не произнести: как сказано в том же Апокалипсисе, «Он имел имя написанное, которого никто не знает, кроме Его Самого» (19:12). Отмечу, кроме того, реминисценцию из Мандельштама (ср. «А небо будущим беременно…»).
Порой автор дает реализацию метафоры или, скажем, некоего ритуального действия:

вот оно
бремя ромашки белой
не разжимая скул

для
неизвестно какого дела
теряем по лепестку

Здесь можно было бы заподозрить аллюзию на раннего Маяковского, но у Кудрявцева скрытые цитаты отрабатываются обычно более обстоятельно. Вот, например, тот же Мандельштам:

нашей аорты
пошло на убыль
кагортами на разрыв

Напомню: «Играй же, на разрыв аорты…» (отметим заодно занятный гибрид «когорты» с «кагором»). А из Заболоцкого («дядя ел чугунный хлеб») Кудрявцев взял «каравай чугун-царя». Есть и Бродский («Два часа в резервуаре»):

Когда минут машину мерили
чертили адрес на конверте
«на фронт, в окопы, милой Берте»

Но такие отсылки опознать в общем-то нетрудно. Иначе обстоит дело в тех случаях, когда Кудрявцев вводит понятия, заведомо неизвестные его неизраильскому или даже неиерусалимскому читателю. Ср. в стихотворении «Фабулы и сюжет»:

и стоят уперевши себя в гранит
треугольники наших плит

Разумеется, не все знают, что на еврейских надгробных плитах изображается шестиугольная звезда, магендавид, как пересечение двух равносторонних треугольников – верхнего и нижнего.
А в «Надписи Моше Шалеву» говорится:

И воздух каменных высот
царя Саула
меня тогда над миром понесет

Речь идет, как нередко у Кудрявцева, о грядущей кончине лирического героя – и названо место его погребения: имеется в виду заполненное надгробными камнями иерусалимское кладбище, расположенное высоко над городом, на Холме царя Саула – Гиват Шауль.
Но значимей всего, пожалуй, более или менее прикровенные библейские реминисценции автора, в которых, собственно, и просвечивает сущностная перспектива его поэзии, ее главная – религиозная – составляющая. Я уже приводил пример с огненным кустом – он же разрыв гранаты; но у Кудрявцева есть и более развернутые аллюзии на Пятикнижие, соединяющие в себе, например, огненный куст Исхода с сотворением мира из кн. Бытия:

Не красота из пустоты
а просто
ты
горишь кустом
а это дом в котором дым
густой
в котором дом.

Я еще ни слова не сказал про сквозную религиозно-лирическую ноту Кудрявцева – тему утраченного двойника, половины, возлюбленной. Это одновременно и тема утраченного рая, грехопадения, провиденциально совпадающего с самим возникновением Евы:

я жил на высоте садов
в начале
шестой зари

и не было печали кроме той
простой
внутри;
<...>
хорошо если надвое
ну
а если ночами
я себе сигарету тяну
ставлю чайник
добрым словом и то одним
поминаю войну
хорошо если обе
хуже
когда одну.

Тут стоит кое-что уточнить. «В начале шестой зари» – на Шестой день – был создан Адам; а печаль, уже таящаяся «внутри», – это предвестие Евы, пока еще как бы прячущейся в его ребре, в его теле. «Хорошо если надвое» – полемический негатив к библейскому речению о создании Евы: «Не хорошо человеку быть одному».
Не стоит, однако, думать, будто этой иронической унылостью разрешается весь смысловой слой книжки Кудрявцева и вся библейская подоснова его стихов. Он просто чрезвычайно осторожен, сдержан в передаче библейского пафоса, но сам этот пафос ему вовсе не чужд, хотя предмет его порой и оспаривается. Скажем, библейская тема обетованного берега у него чаще всего подается в отрицательной версии: берег у Кудрявцева всегда изображен как место, откуда стреляют, берег несет смерть. Впрочем, и сама эта смерть как-то не страшит и не заботит лирического героя. Ибо тот платоновско-тютчевский дым, с которым он сравнивает свою жизнь, всегда счастливо возносится на небеса, порой даже в обличии «травки»: «Небесную закурим анашу». Мир изучен, рассмотрен и насмешливо упразднен авторским сознанием – однако нередко это упразднение переводится в эсхатологический регистр, и вся книга подернута пепельным колоритом. В апокалиптических тонах, столь актуальных для сегодняшнего читателя, рисуется и земля обетованная. При этом Кудрявцев совсем не безучастен к наступлению на нее воинствующего ислама; апокалиптика проступает сквозь военно-политические реалии Ближнего Востока:

Я помню гусениц движение
склонение имен напрасное
пустого неба отражение
в пластине зеркала неверного.

Я помню жены безучастные
застыли в ожидании скверного
исхода нашего сражения
следя глазницами пустыми
за наступлением пустыни.

Простое небо глинобитное
стояло над землею ватною
пустое зеркало обратное
читало битвы челобитную

И тогда эту негромкую, я чуть было не сказал – энигматическую – музу Кудрявцева внезапно охватывает настоящий гнев, жестокая обида и жажда мщения – все то, что, видимо, и подкупило воинственного Лимонова, в какой-то мере оправдав его отклик на книжку:

Теперь огня речитативом
по дальним берегам
пока вы тут бубнили чтиво
червивый козырь сдан врагам

мой бог
рогат не по годам
но все ж красиво

когда универсальной ксивой
я от бедра
по городам.

В этом смысле особенно примечательна рамочная композиция сборника. В первом же из его стихотворений задан невеселый ностальгический мотив: «Если географии не хватит / мне пожалуйста тогда на юг лицом». За пределами «географии» находится нечто иное – возможно, точка зрения созерцателя, возносящегося над всем изображенным им миром. Заключительная же часть книги содержит строки о смерти, диаметрально меняющие позицию лирического героя: «А я тебе спою одну / на юг откинувшись затылком». И все же этот подчеркнуто мрачный финал ничуть не кажется мне подлинным завершением книги. Ибо апокалиптический настрой у Кудрявцева в сильнейшей степени корректируется спасительной и жизнетворной иронией (весьма далекой, между прочим, от недорогого сарказма). Парадоксальным образом книга оставляет впечатление легкости, приподнятости и непринужденности – впечатление, разделить которое я приглашаю читателя.
 
 
 
bbb on March 6th, 2003 04:17 pm (UTC)
Скажите, а онлайн ваши стихи доступны? А то где книга, а где наводнение...
natsla on March 6th, 2003 06:06 pm (UTC)
тут немного
bbb on March 6th, 2003 08:29 pm (UTC)
Re: тут немного
Спасибо!
nevazhno on March 6th, 2003 09:38 pm (UTC)
Re: тут немного
второе стихотворение там ("новогоднее") замечательно хорошо собой - в целом
kuhullin on March 7th, 2003 05:26 am (UTC)
Re: тут немного
Да-да это самый престижный журнал по новейшей литературе...
Одно название чего стоит!

Помнится, первая рецензия на этот Орган была в мелкопоместной прессе озаглавлена "Удар под дых". ))))
natsla on March 7th, 2003 07:57 am (UTC)
Re: тут немного
Так ведь нету больше нигде.
kuhullin on March 8th, 2003 06:00 am (UTC)
Re: тут немного
Ваша правда.
я просто так - пытался шутить...

непонятно, только, почему я не получил этот коммент Ваш, однако - се настораживат!
ex_antinoy162 on March 6th, 2003 05:49 pm (UTC)
статья, как ни страннО, - хорошая.
да и стихи Ваши - вполне. изощренно выписаны. браво.

но вот, проблема: САм вайскупф - урблюд и нахрапистый про-фан.

http://www.topos.ru/articles/0207/03_16.shtml

и с этимм ничего не попишешь. Муромский.
Vlad Proklovevergestis on March 6th, 2003 06:35 pm (UTC)
Хочется Вашу книгу купить.
Услышал о Вашей книге еще по анонсу А.Б.Носика и от Экслибриса, но к сожалению, Озон не доставляет ее в "дальнее зарубежье". Если знаете, где можно приобрести Вашу "Практику" в Лондоне, буду очень признателен, если сообщите. Если можно через Вас, то если можно, скажите, куда и когда подъехать, и сколько это будет стоить.
Спасибо.
Umnaja Elzaumnaja_elza on March 20th, 2003 07:05 am (UTC)
Re: Хочется Вашу книгу купить.
Присоединяюсь к просьбе. Большое спаибо.
Демьян Кудрявцевdamian on March 20th, 2003 07:14 am (UTC)
Re: Хочется Вашу книгу купить.
Лиз! Возьми у Саши Туркота - у него есть в Израиле, может еще у Аркана и Чиркова. Я потом привезу-пришлю еще.
Umnaja Elzaumnaja_elza on March 20th, 2003 07:25 am (UTC)
Re: Хочется Вашу книгу купить.
Гм, кажется путаница получилась. Я не Лиза, хотя и ее замлячка, живущая нынче в Лондоне. Так случайно вышло, что у нас с ней одинаковые ники. Прошу прощения. Хотя, все в этом мире тесно и про ваш жж я узнала от доброй подруги krolik :)
Демьян Кудрявцевdamian on March 20th, 2003 07:30 am (UTC)
Re: Хочется Вашу книгу купить.
Ну если в Лондоне - еще проще. Я могу оставить вам в своем офисе - 7,down street, parklane. Позвоните 07879415804 и я объясню детали. Но только после 1 апреля. Меня сейчас там нет. И книжки тоже:)
Umnaja Elzaumnaja_elza on March 20th, 2003 07:43 am (UTC)
Re: Хочется Вашу книгу купить.
Спасибо. Обязательно.
rybak on March 7th, 2003 02:48 am (UTC)
Дема, рад, что ты приехал в Москву. Мне понравилось тобой написанное.
Рапторraptor_r on March 7th, 2003 11:25 am (UTC)
Поздравляю с благополучным возвращением на самую доисторическую из всех родин. :)
davgrom on March 8th, 2003 12:08 pm (UTC)
А где эта статья Вайскопфа опубликована?
В его семейном журнале, издающемся на деньги мин. абсорбции?
Саша Конalexcohn on March 9th, 2003 10:00 am (UTC)
искренне рад за твое возвращение в Москву
THE Dr Petroldrpetrol on March 26th, 2003 05:44 am (UTC)
Рецензия напомнила "Бледное пламя" Набокова...
(в части комментария) а именно: Дема, ты действительно все это имел в виду? :-)))